Журналист, критик и куратор Анна Наринская поговорила с Екатериной Кадиевой и Сергеем Кузнецовым

Журналист, критик и куратор поговорила с Екатериной Кадиевой и Сергеем Кузнецовым. Вот что пишет сама Анна в своем facebook: «Я очень много вижу в «Фейсбуке» родительского расстройства из-за школ. У меня уже нет детей школьного возраста, а недавно я здесь кратко рекомендовала школу, которую оканчивал мой сын и которая очень нам помогла. Теперь я решила рассказать о международной (это важно!) школе, которую открыли мои друзья Екатерина Кадиева и Сергей Кузнецов. У них имеется замечательный опыт с образовательным лагерем «Марабу», и вот теперь они открыли международную среднюю школу Le Sallay Academy. В школе периоды онлайн-обучения чередуются с трехнедельными очными сессиями. В прошлом сентябре в России открылся ее филиал — школа Le Sallay Диалог, где занятия проходят на русском языкe. Очные сессии проходили недалеко от Москвы.
Я верю в то, что делают Катя и Сергей. Но к этому их начинанию у меня были вопросы. Я их задала. Прочитайте. Это длинно, но, может, вам поможет при думании о школах и всем таком».

***

Анна Наринская: Раньше все хотели попасть в «хорошую государственную школу». Именно государственную. Частные школы казались каким-то «облегченным вариантом», где, в отличие от государственных, хорошо кормят, но не напрягают с учебой. А сейчас?

Сергей Кузнецов: Я бы хотел сказать несколько слов про противопоставление частных и государственных школ. Довольно редко можно встретить людей, которые защищали бы идею частных школ — это и понятно, в современном мире очень важны идеи равного доступа к образованию и отказа от всякой дискриминации, так что частная школа, которая берет деньги за то, что государство якобы дает бесплатно, выглядит немного неуместно.
Но я на днях читал Нила Фергюссона, британского историка, которого я очень люблю и даже использовал его фразу как эпиграф к своему «Хороводу воды» (прим. ред.: книга Сергея Кузнецова, издательство «Астрель», 2012 г.).

Так вот, он выступает в защиту частных школ, объясняя, что частные школы создают конкуренцию идей и подходов, от чего в результате выигрывает все образование.

И, если вернуться к твоему вопросу, мне кажется, в России предубеждение против частных школ восходит к девяностым, когда не только было очевидное отторжение условной интеллигенции от мест, заточенных под «новых русских», но, что более важно, у государственных школ было гораздо больше свободы. Старые спецшколы — языковые, математические и прочие — реформировались, расширяли то, что делали, и к тому же появлялись новые школы — моя дочь училась в одной из них, в девяностые она называлась Донская гимназия, а теперь — лицей им. Вернадского. То есть в сегменте государственного, бесплатного образования был такой большой выбор, что родители не понимали, зачем нужна частная школа, когда есть обычная, причем проверенно хорошая.

За последние годы, как мы знаем, все изменилось: государство стало активнее вмешиваться в процесс образования, в Москве прошли укрупнения школ, которые довольно негативно сказались на том, что там происходит. Плюс, разумеется, со стороны государства усиливается идеологический прессинг, так что понятно, почему люди начинают смотреть в сторону частных школ. К тому же разрушить хорошую государственную школу очень легко: уволил одного директора, поставил другого — и все, школы больше нет; а частные школы, как ни странно, более стабильны — особенно если у них сходится экономика, а не предполагается, что богатый спонсор покрывает все издержки — в этом случае, конечно, возникают свои риски.

Ну и, конечно, когда ты говоришь про «облегченные школы», надо сказать, что во всем мире есть такой сегмент рынка — частные школы, где детям «делают хорошо», но толком не учат. Но обычно это легко понять и из беседы с представителями школы, и из разговоров с родителями, так что, думаю, любой родитель отличит вот такую школу от, я не знаю, Хорошколы, Новой или нашей Le Sallay Диалог.

А. Н.: Нужно ли вообще «напрягать с учебой»? Заставлять? Школа и родители сейчас вечно толкаются в том смысле, кто должен быть «плохим следователем». Я помню звонки из очень хорошей государственной школы: «Вы опять не проследили за тем, чтоб они сделали химию!» А кто вообще-то отвечает за это?

Екатерина Кадиева: Очень хороший вопрос, спасибо. Я сразу скажу, что я могу комментировать только среднюю школу, мы почти во всех своих проектах имеем дело с детьми 10–14 лет, про началку я мало что могу сказать, а про старшие классы не очень хочу говорить.
Но если обсуждать среднюю школу, то во всем мире проблема в том, что дети в первый же год средней школы теряют мотивацию к учебе — все тесты, все исследования это показывают. Почему так происходит?

Есть две причины. Первая связана с тем, что сегодня в средней школе почти всегда и почти везде учат по морально устаревшим программам. Я имею в виду не технические вещи — использование интернета или еще что-нибудь в этом духе, а именно содержательные.
Тут надо сделать небольшой исторический экскурс, чтобы было понятно, почему так получается.

Средняя школа, какой мы ее знаем, возникла в XIX веке. Зачем туда ходили дети? Во-первых, там было тепло и сухо, этот фактор для большинства наших с тобой читателей исчез очень и очень давно. Во-вторых, школа была социальным лифтом: ты выучился читать и считать — и, значит, ты уже не будешь работать на низкоквалифицированной работе, у тебя есть шанс подняться. Применительно к средней школе это тоже давно не работает — то есть понятно, что есть такие средние школы, из которых попадают в хорошие лицеи, откуда прямая дорога в хорошие университеты, но таких школ довольно мало, и, как правило, в них идут ученики, которым и так не очень нужен социальный лифт. А то, чему учат в обычной средней школе, не дает конкурентного преимущества на рынке труда. Редкий родитель сегодня скажет: «Учи историю/литературу/геометрию — и сделаешь карьеру!» Или даже «Разберись, как устроен двигатель внутреннего сгорания — и станешь шофером или механиком!» Так себе перспектива сегодня, скажем честно.
И наконец третий фактор: еще в нашем детстве большинство детей жили в довольно бедной среде — интеллектуально, визуально и сенсорно бедной. В школе им могли показать хотя бы скелет, глобус или, в конце концов, фильм по телевизору. То есть ребенок в школе мог увидеть то, что ему было недоступно дома, — и это тоже когда-то работало на мотивацию, а с появлением интернета перестало работать.

А что осталось? Осталась школьная программа, ориентированная на устаревшие стандарты — то есть не очень интересная и, с точки зрения детей, не очень нужная.

В начальной школе дети до сих пор узнают много нового — они учатся читать, писать, считать, социально общаться и т. д., а потом приходят в среднюю школу, где времени на уроки уходит больше, а интеллектуального, прости, вызова — сильно меньше. И тут, конечно, желание учиться быстро пропадает.
Что мы делаем в нашей школе? Мы меняем программу, чтобы в ней появился интеллектуальный вызов. Чтобы она стала сложнее и глубже, а вместо утерянных механизмов мотивации, о которых я говорила, заработал самый главный — любопытство.
Возвращаясь к твоему вопросу, могу сказать, что если ребенку интересно учиться, то его не надо заставлять и не надо напрягать. И конечно, сделать, чтобы стало интересно учиться — это задача и ответственность школы, а не родителей.
Это не значит, что у нас не может быть пожеланий или даже требований к родителям. Как ты знаешь, мы — смешанная школа, то, что по-английски называется blended learning, то есть у нас чередуются периоды онлайн-учебы и довольно длинные (по две или три недели) очные сессии, когда дети и преподаватели живут в каком-нибудь доме отдыха или загородном отеле. И вот во время онлайн-периодов, конечно, есть четкие требования: у ребенка должно быть рабочее место, его не должны отвлекать во время урока ни сиблинги, ни сами родители, ну и т. д. Это, я бы сказала, технические требования, а вот следить, сделал ли ребенок домашку, родители не должны. Мы вообще считаем, что если бы мама и папа хотели заниматься Васиным образованием, они бы взяли Васю на домашнее обучение. А если отдали Васю в школу, то за Васино образование отвечаем мы.
Поэтому, кстати, и домашнее задание мы даем ребенку, а не всей семье, как это иногда бывает. У нас нет ситуации, когда вся семья в выходные клеит поделки или рисует контурные карты.

При этом школа, очевидно, не может отвечать за то, что ребенок делает домашку. Как школа будет за это отвечать? Ребенок же ее дома делает! Школа не может, а родители не должны — как же быть?

И тут мы подходим к главной причине, по которой мы настаиваем, что даже младшие дети, десятилетние, должны получать домашнюю работу. Дело в том, что отвечать за сделанную домашку может только один человек — сам ученик. То есть главный навык, который тут возникает, это даже не навык самостоятельной работы, а навык ответственности.

Как мотивировать ребенка делать домашку? Все так же. С одной стороны, это должно быть само по себе достаточно интересно, а с другой — школа в целом должна быть настолько интересной и хорошей для ребенка, чтобы в крайнем случае вот это «заставлять» свелось к тому, что ребенку еще раз напомнили, что если он не будет учиться — ну, нам придется с ним расстаться, а родителям, вероятно, надо будет отдать его туда, где его будут, как ты выражаешься, «заставлять».

Не знаю, насколько это универсальное решение, но для детей, которые учатся у нас, этот метод работает — покидать нашу школу они не хотят и домашку делают.

А. Н.: Современная «продвинутая» школа предполагает инклюзию. Конечно, речь сейчас идет не о совсем особенных детях, но о тех, у кого дисграфия, СДВГ, — как можно соединять таких детей в одном классе с «нормотипично способными» и не терять качества образования?

E. K.: Я начну с того, что всегда говорят, когда заходит речь об инклюзии: нейротипичным детям полезно быть вместе с не нейротипичными не столько из общегуманитарных соображений («Вот, посмотри, не все дети такие, как ты»), сколько потому, что не нейротипичные дети в силу своих особенностей развивают у себя разные интересные компенсаторные механизмы, на которые другим детям тоже полезно посмотреть и иногда поучиться. Это, в принципе, так для любой инклюзивной школы.

Но если вернуться к нашей школе, то наша модель, этот самый blended learning, когда у нас две-три недели все проводят вместе, а потом два месяца учатся онлайн, как раз для таких детей хорошо подходит. Скажем, бывают дети, которые во время урока хотят попрыгать или помычать под нос — и в любом обычном классе это, конечно, чудовищно мешает и учителю, и ученикам. А если это онлайн — ну, выключил микрофон и мычи сколько хочешь. Извинись, что сейчас попрыгаешь, и попрыгай. Другим детям, наоборот, трудно заниматься в больших классах, там шумно, там все отвлекает — а онлайн слышно только учителя и тех, кто отвечает, то есть, в принципе, примерно так же тихо, как если просто сидишь дома. То есть для многих проще концентрироваться онлайн, это даже во время ужасно организованного дистанта многие заметили.

Одним словом, во время онлайн-учебы многим особенным детям проще, чем при традиционной модели, — и им, и окружающим.
Но, конечно, такие вещи, как дислексия/дисграфия, устроены иначе — и тут уже мы работаем более-менее общепринятыми методами, учителя проходят специальные тренинги, иногда на уроке присутствует специалист по special learning education, который может пойти с учеником в отдельную виртуальную комнату и там что-то ему объяснять или помогать, чтобы, опять же, не мешать другим детям.

Тут нужно сказать о важности очных смен. Я много говорила, как падает мотивация в средней школе из-за устаревших программ, но есть еще одна причина: обычная школа фактически не имеет ресурса работать с социально-эмоциональным развитием ребенка.

Педагогам этим просто некогда заняться: урок-перемена-урок — и по домам. А 10–15 лет — это такой возраст, когда дети как раз учатся понимать себя и других, разбираться в эмоциях; и если школа не помогает в этом, то для многих, даже в отсутствие буллинга и травли, социальное общение с одноклассниками превращается в муку и страдание. И тут, конечно, исчезает всякое желание и ходить в школу, и вообще учиться.
Для многих детей с особенностями, например, для детей с аутистическим спектром, задача инклюзии — не просто, чтобы они учились и на уроке не мешали другим, а чтобы к концу школы они научились общаться с другими детьми, выражать себя и понимать других.

Так вот, наши очные периоды — а это четыре смены по две недели в Le Sallay Диалог и по три в нашей международной школе Le Sallay Academy — очень важны, потому что там-то у нас есть время этим заниматься, потому что там полдня дети учатся, а полдня — играют с вожатыми. То есть это они думают, что играют, — а мы-то знаем, что вожатые прошли кучу тренингов и что перед ними стоят прежде всего задачи социально-эмоционального развития детей, в том числе детей с особенностями. И игры, и так называемые «вожатские активности» придуманы так, чтобы решать эти задачи, в том числе интегрировать детей с особенностями в социум. Тут надо сказать, что мы считаем, что правильный педагогический подход — это не объяснять детям словами, а показывать им какие-то иные паттерны поведения, создавать ситуации, в которых дети могли бы научиться чему-то новому, например, тому, как общаться со сверстниками.

Надо сказать, что наш опыт — и в школах, и в «Марабу» — показывает, что большинство особенных детей при таких условиях сравнительно легко встраиваются в детский коллектив, более того, часто другие дети даже не замечают этих особенностей. При этом, да, у нас бывали сложные случаи, когда, например, к нам приходили дети, которые в предыдущих школах вообще не могли общаться с одноклассниками, а у нас говорили: «Я никогда не думал (-а), что могу дружить со сверстниками, вы собрали здесь каких-то замечательных детей». Но на самом деле мы никого не собираем, у нас нет приемных экзаменов и отбора при поступлении, — мы просто работаем над тем, чтобы в детском коллективе была положительная динамика, у нас работают для этого и специалисты по special learning education, и вожатые, и психологи. Не могу, кстати, не поделиться радостной новостью — мы только что договорились с Мариной Слиньковой, одним из лучших детских психологов Москвы, что со следующего года она будет работать у нас в Диалоге, ездить на все очные смены, контактировать с детьми во время онлайн-периодов и т. д.

Так что, возвращаясь к твоему вопросу, можно сказать, что, с одной стороны, какие-то вещи, связанные с инклюзией, проще во время онлайн-обучения, а с другой — очные смены позволяют простроить социальное общение таких детей и тем самым снять возможное раздражение одноклассников, на которое часто жалуются.

Ну и к тому же у нас маленькие — четыре-шесть человек — мультивозрастные группы, то есть мы, в отличие от обычной школы, можем избежать того, что в одном классе оказываются дети совершенно разного в академическом смысле уровня.

А. Н.: Ваша школа довольно дорогая. Почему? Можете прямо на это ответить?

С. К.: Мне кажется, Катя только что ответила :))

Мы до всякого ковида знали, что онлайн-занятия не могут быть в группе больше пяти-шести человек. Семь человек — это для нас уже почти что форс-мажор. Ну, вот и прикинь сама: в обычной школе учитель ведет урок в классе из скольки человек? А у нас — из пяти. Ну и поскольку мы стараемся собрать хороших и достаточно опытных учителей, то и их зарплаты, скажем так, не ниже рынка. Высокое соотношение учитель/ученики, нормальные зарплаты, плюс все-таки от двух до трех месяцев полного пансиона в год — как это может быть дешево?

При этом когда мы делали школу в России, мы постарались ее максимально удешевить: сделали очные смены по две недели, а не по три, несколько сократили программу… В результате получилось 10 тысяч евро в год — дешевле, чем во многих московских частных школах. При этом мы и в академическом плане, и тем более в социально-эмоциональном развитии им не уступаем.

Тут надо напомнить, что у нас есть стипендии, большей частью, конечно, в международной школе, в Le Sallay Academy, где стоимость обучения выше, но и в Диалоге у нас в этом году есть, например,100 % стипендия для ребенка из регионов, так что воспользуюсь случаем и скажу, что родители из России, которые живут не в Москве, могут послать нам заявку, и у их ребенка появится шанс попасть в Le Sallay Диалог бесплатно.

А. Н.: Сейчас все больше школа — трамплин для будущего. А будущее — не обязательно в России. На какие университеты и какие виды экзаменов настроена ваша школа?

С. К.: У нас, как я уже говорил, есть две школы, и на этот вопрос у разных школ будут разные ответы. Сразу скажу, что мы не настроены на университеты — мы средняя школа, мы можем быть настроены только на поступление в high school, в то, что в России называется «лицей», то есть старшие классы.
Так вот, российская школа, Lе Sallay Диалог, как, я подозреваю, большинство российских школ, ориентирована на то, что дети окончат девятый класс, сдадут ОГЭ и пойдут в какую-то российскую школу.

В нашей международной школе, Le Sallay Academy, уже сейчас учатся дети из дюжины стран, поэтому, разумеется, мы готовим их к продолжению учебы в разных странах. Я уже говорил, что наша программа довольно насыщенна, поэтому, по большому счету, если ребенок учится у нас с десяти лет, то ближе к концу учебы у нас остается возможность посвятить некоторую часть учебного времени подготовке к экзаменам. При этом мы настроены на любые виды экзаменов: наша программа по STEM — то есть по математике и естественным наукам — почти всегда перекрывает национальные требования, а в рамках своей гуманитарной программы мы стараемся дать детям очень систематизированное, структурированное представление о мировой истории и литературе. И если детям нужно, например, сдать экзамен по истории Австрии или Британии, то им, разумеется, надо будет специально подготовиться, но это не будет подготовка с нуля, история этих стран — это часть европейской истории, которую они уже очень хорошо представляют к этому моменту. При этом нам не важно, откуда ребенок к нам приехал — из Англии, Австрии или России. То есть дети, которые учатся в Le Sallay Academy, могут поступать в любую страну — вот, только что один ученик, который пришел к нам из Москвы, поступил в лондонскую школу King Edward’s Witley, вполне заслуженную, пятьсот лет истории, неплохой рейтинг. Так что, да, Le Sallay Academy вполне может быть трамплином для тех, кто хочет потом учиться в Европе.

Более того, Диалог тоже немножко устроена как трамплин — мы же сделали русскую школу еще и потому, что видели, что многие хорошие дети, которым мы были бы рады, не попадают к нам, потому что не знают английский на должном уровне. Так что можно выбрать вот такую двухступенчатую схему: два года в Диалоге, а потом, выучив английский, — в Le Sallay Academy, откуда уже можно поступать туда, куда хочется.

А. Н.: Существует устойчивый миф (даже я в него отчасти верю) о хорошем советском образовании (которое еще кое-где сохраняется у нас) и совершенно размытом западном, где уроки кулинарии приравнены к урокам математики. Где вы на этой шкале? И вообще, какое у вас образование — «наше» или «западное»?

С. К.: Это сложный вопрос. В том, что касается STEM, прежде всего математики, мы, конечно, ориентируемся на «нашу» традицию — ну потому что исторически так сложилось, что в СССР, а потом России и на Украине математика как раз преподавалась так, как мы любим, то есть достаточно глубоко и интересно. Когда мы переехали во Францию, наш сын, придя из школы, сказал: «Я не понимаю, как буду учиться. Они проходят сложение дробей, а мы его учили три года назад. Я умру от скуки». Это, кстати, проблема именно средней школы — в старших классах они с удвоенной скоростью изучают то, что не доучили, и обычно к моменту поступления догоняют российских сверстников; но в средней школе, да, «наша» программа гораздо ближе к тому, что мы считаем правильным.

При этом многие западные гуманитарные программы — очень сильные и интересные, скажем, нас очень впечатлила традиция преподавания философии в США и особенно во Франции. Но, конечно, в том, что касается гуманитарной программы, мы несколько по-разному работаем в Диалоге и Академии — в Диалоге, разумеется, больше русской литературы и истории. Но и там, и там мы работаем на основании собственного куррикулума, в рамках которого выстраиваем не отдельно курсы истории, географии, литературы и обществознания, а единый гуманитарный курс, объединяющий все эти дисциплины. Эти курсы различаются в двух наших школах, но принципы там одни и те же.

Наверное, надо сказать еще одно. Сегодня средняя школа и в России, и в США оказывается очень идеологизированной (в Европе сильно меньше). Учителя и/или государство не могут удержаться, чтобы не использовать школу как инструмент воспитания «хороших людей» или «хороших граждан». Отсюда уроки патриотизма в России, а по другую сторону границы — уроки толерантности и идея, что уроки кулинарии и математики одинаково важны. У педагогов, разумеется, есть свои политические взгляды, точно так же, как они есть у нас с тобой, но мы считаем, что школа — это не место, где педагог, администрация или, упаси господи, государство должны внушать детям правильные мысли. Наша задача — научить детей мыслить, анализировать, находить и оценивать информацию, а уж политические выводы пусть они сами делают.

Конечно, мы с тобой понимаем, что personal is political, то есть примерно все на свете — это политика. В этом смысле, очевидно, у наших школ тоже можно найти какую-то политическую направленность. Но мы уверены, что урок толерантности — это, прости, глупость. Надо просто так строить социальную жизнь детей — а мы этому, как я уже говорил, уделяем много внимания, — чтобы какие-то базовые для нас с тобой вещи у них тоже образовались. Если дети видят, что учителя или их одноклассники уважительно относятся ко всем, вне зависимости от их нейротипичности, расы или пола/гендера, то никакой урок толерантности не нужен, точно так же, как не нужен урок на тему «Почему нехорошо воровать серебряные ложечки». Я бы даже сказал, что такой урок вреден — мы все знаем, что в пользу воровства ложечек можно привести интересные доводы, и лучше бы не провоцировать детей на то, чтобы такие доводы искать.

Как я уже говорил, наш подход — не объяснять словами, а показывать, демонстрировать детям более здоровые паттерны поведения. Я убежден, что это работает гораздо лучше. В этом смысле, очевидно, у наших школ есть свои ценности и мы о них говорим родителям при поступлении детей, но самим детям мы стараемся их не столько говорить, сколько показывать.

Это интервью на английском.

Приятно познакомиться

Подпишитесь на нашу рассылку и узнавайте все новости о нашей школе